Теневой министр иностранных дел
Приказ о моем назначении сотрудником «Известий» был подписан 6 февраля 1950 года. Долгие годы мне пришлось служить в «загубленной», как зло шутили, газете. Загубленной — по имени тогдашнего редактора Константина Губина. Лишь после назначения главным редактором Алексея Аджубея я понял, что газета действительно может быть четвертой ветвью власти.
Я часто сравнивал его с Петром I советской журналистики, который резал бороды и даже рубил головы газетным боярам, безнадежно сопревшим в своих агитпроповских и главлитовских шубах.
«Известия», с одной стороны, были газетой советской интеллигенции, а с другой — официозом. Коллеги из других газет часто говорили мне с нескрываемой завистью: «Вам просто повезло, что главным редактором «Известий» стал зять Хрущева! Посмотрели бы мы на вас, если бы он был простым смертным. Недаром говорят: «Не имей сто рублей, а женись,как Аджубей». В этих завистливых ламентациях была большая доза истины. Идя вперед напролом, Аджубей имел мощные тылы. И он с большим искусством пользовался ими. Но не столько ради себя, а ради дела, в которое он был искренне влюблен и в которое свято верил. Аджубея газетчиком сделал не Хрущев. Он был им милостью Божьей и лишь затем зятем вождя. Кстати, зятьев и сыновей у наших вождей до и особенно после Хрущева было хоть отбавляй. Но они гребли лишь под себя — «Мерседесы», квартиры, дачи, синекуры. Они были неотесанными советскими плейбоями, но зато вполне искусными дармоедами.
Надо помнить и то, что Аджубей, даже будучи зятем вождя, был вынужден вести сложную и хитрую борьбу, скорее игру с могущественным бюрократическим аппаратом ЦК, с идеологическимикураторами печати, которые не любили его, как, впрочем, и самого Хрущева. Он должен был маневрировать между Сциллой КГБ и Харибдой цензуры Главлита. Его якобы близкие личные отношения с бывшими комсомольскими вождями, перекочевавшими на Лубянку, — Шелепиным и Семичастным — оставались именно личнымии никогда не обрастали существом. КГБ «лично» следило за опасно неуправляемым Аджубеем.
Поскольку я занимался в газете иностранными делами, мне приходилось более пристально наблюдать за тем, как Аджубей танцевал хитрый дипломатический гавот с МИДом и его шефом Андреем Андреевичем Громыко, человеком, олицетворявшим застой во внешней политике, мистером «нет». Это отрывистое «нет» он говорил не только западным министрам, но и советским журналистам. Это был опаснейший гавот на скользком дипломатическом паркете с огромным риском, но и с огромными ставками. Не раз Аджубей оказывался на краю гибели, не раз ему грозила экзекуция со стороны самого Хрущева, соответственно «накачанного» врагами и завистниками Алексея Ивановича. Отношениям между Аджубеем и Громыко вряд ли способствовали и постоянно витавшие в воздухе слухи о том, что Хрущев собирается сделать своего зятя министром иностранных дел СССР. Видимо, отголоском этих слухов была едкая реплика Громыко, когда однажды я позвонил ему, чтобы посоветоваться с ним по какому-то вопросу. Не выслушав меня до конца, мистер «нет» прервал меня такой фразой: «Зачем вы звоните мне? У вас же в редакции есть свой министр иностранных дел!»
Дипломатический гавот напоминал хождение по минному полю.
Приведу один пример.
Как-то вечером Аджубей звонит мне и просит подняться к нему. (Кабинет главного находился на шестом этаже, а мой — на четвертом.) Я поднимаюсь, захожу и сразу же замечаю, что Алексей Иванович сильно навеселе.
— В Доме журналиста состоится прием в честь участников Итальянской национальной выставки. Надо ехать, — говорит Аджубей. Он был вице-председателем общества дружбы «СССР — Италия».
— Алексей Иванович, может быть, было бы лучше, если бы на прием поехал Александров? — дипломатически советую я. (Кинорежиссер Григорий Александров был председателем общества.)
— Александров ни черта не смыслит в политике, — отвечает Аджубей и после испытующей паузы наносит удар: — Вы что, сомневаетесь в способности вашего главного редактора стоять на ногах после выпитой бутылки виски?
Хотя я и сомневался, но сказать об этом не посмел и предпочел согласиться с первым аргументом — об аполитичности Александрова. Итак, мы поехали. Аджубей с ветерком, а я с тяжелым сердцем.
Приезжаем. Прием в разгаре. Яблоку негде упасть. Завидев Аджубея, толпа подхалимов рванулась к нему, угодливо предлагая «рюмочку коньячку». Особенно усердствовали «журналисты в штатском». Выйдя из себя, я стал опрокидывать рюмки с их содержимым прямо на одежду подхалимов — и искренних, и тех, что по долгу службы. Но остудить их рвение было невозможно. Приняв по дороге несколько «рюмочек коньячку», Аджубей пробился наконец к послу Италии в Москве — миниатюрному и изящному маркизу ди Стефано. Посла и Аджубея немедленно окружили рабочие выставки — итальянцы.
— Какой вы, к черту, рабочий класс, если до сих пор не смогли совершить революцию?! — обратился к ним Аджубей, видимо, посчитав, что в Италии этот наш анекдот, уже успевший зарасти бородой, хорошо известен. Но вместо смеха последовала немая сцена наподобие финала гоголевского «Ревизора». Рабочие замялись, а посол стал бледным как полотно. (Хохотнули только подхалимы.) Поняв, что назревает скандал, я решил попрать все правила политеса, извлек Аджубея из толпы и силком увел его с приема под аккомпанемент подхалимских «еще рюмочку коньячку!» и «посошок на дорожку!»
На следующее утро позвонила «вертушка» Кремля. Я поднял трубку и услышал окающий голос Громыко:
— По чьей директиве вы разрываете наши дипломатические отношения с Италией?!
Я сразу понял, о чем идет речь, и стал объяснять Громыко, что Аджубей просто рассказал итальянцам шутку-анекдот.
— Анекдоты вы будете рассказывать при сдаче партийного билета! — резко оборвал меня Громыко и повесил трубку. («Сдача партийного билета» была стандартной угрозой в устах большого начальства после отмены сталинских репрессий.)
Через несколько минут кремлевская «вертушка» вновь зазвенела. На сей раз о грядущей судьбе моего партбилета изъявлял заботу секретарь ЦК КПСС Леонид Ильичев. Когда он затянул литанию на мотив «почему не уберегли», я не выдержал и стал крыть «журналистов в штатском» с их «рюмочками коньячку». Ильичев предпочел прервать столь скользкий разговор.
Решив не дожидаться третьего звонка с Лубянки, я поднялся к главному и рассказал о разговорах с Громыко и Ильичевым.
— Не беспокойтесь. Я только что был у Никиты Сергеевича и рассказал ему об этом эпизоде. Мы долго смеялись.
— Вы объяснили ему, что это был анекдот?
— Конечно, нет. Я сказал, что занимался «народной дипломатией», как учит нас этому наш Никита Сергеевич! Понятно?
Здесь настал мой черед засмеяться...
Но фокус с «народной дипломатией» не всегда проходил. Во время визита в Западную Германию Аджубей имел неосторожность сказать своим собеседникам, что восточногерманский лидер Вальтер Ульбрихт смертельно болен и следует повременить, пока он не даст дуба, чтобы затем активизировать сближение между двумя германскими государствами. Ульбрихт — несгибаемый ленинец-сталинец, до которого дошли эти слова, накатал протестующее письмо в ЦК КПСС, и Аджубею досталось на орехи, хотя по существу он был абсолютно прав. (Так оно и произошло в дальнейшем.) Кстати, некоторые утверждают, что история с Ульбрихтом ускорила и подтолкнула падение самого Хрущева.
В случаях, когда «народная дипломатия» давала осечку, на помощь Аджубею приходила его верная жена Рада. Она, с одной стороны, утихомиривала мужа, а с другой — влияла на отца, заставляя его сменить гнев на милость. «Не имей сто рублей...»
Аджубеевские «Известия» стали местом паломничества иностранцев, словно Мавзолей Ленина или Большой театр. Зарубежные знаменитости и мира политики, и мира культуры, приезжая в Москву, как правило, пытались получить аудиенцию у Аджубея. Магнетизм его личности, революция, которую он совершил в советской журналистике, и, разумеется, его семейные связи с вождем привлекали к нему пристальное внимание забугорной братии. По долгу службы мне часто приходилось ассистировать Алексею Ивановичу во время подобных встреч. «Заходите, будете буржуазным спецом!» — такова была его дежурная остротка на сей счет.
Однажды Аджубей принимал американского сенатора Бенсона с супругой. Бенсон был не тол